Понятие - всего-навсего остаток метафоры. - Ф. Ницше

здесь можно спрашивать о всяком разном, оскорблять меня и всяческим образом пытаться выказать своё презрение. удачи.

Любой объект – агрегат семиотических единиц, либо сама семиотическая единица. Единицы, как и события, принципиально нефиксируемы и не имеют границ. Единицы можно делить до бесконечности, каждая единица содержит безмерное число таких же (Гегель – пористость материи). Объект существует лишь в языке. Языковое понятие – не коррелят некоего «реально существующего, внешнего» предмета, но также есть объект. Объект – всё, что обладает смыслом в первостепенном его значении. Подобным смыслом обладает вообще всё. Следовательно, всё суть объекты, либо объект, т.к. в восхождении, обобщении объектов=единиц можно также идти бесконечно. Высшим пределом здесь является первостепенный смысл, но он принципиально невыразим  в языке  è  первостепенный смысл  невыразим в самом себе, т.к. выражение это определение, ограничение, а он никак не может быть ограничен уже потому, что любая полагающаяся граница может быть таковой, лишь как имеющая смысл.

 

Смысл невыразим в самом себе и в чём бы то ни было, т.к. не имеет бытия  ничего, кроме смысла. Выходит, любое языковое выражение тавтологично. Если тавтологично выражение, то таким же образом тавтологичен и любой объект как повторяющий самого себя.

 

Мир – поток текста. Любой объект (и сам мир как объект) – нестабилен. Агрегат семиотических единиц – копошащаяся стая. Любая целостность иллюзорна. Как только затрагиваем и пробуем на прочность одну единицу – всё рушится, начинает сменяться друг другом, и своими противоположностями, и отрицаниями утверждений, и синтезами противоречий неопределённое количество времени. Затем объекты либо возвращаются к прежнему виду, либо кардинально меняются, если семиотические единицы были затронуты достаточно глубоко, либо же просто претерпевают изоморфные изменения.

 

Преходящий текст не останавливается, любая картина мира – вольный набросок случайных границ и эфемерных рамок.

 

 

Нет различия между письмом, речью, мышлением – всё это текст.

 

Язык и текст неразличимы. Язык – модус бытия текста.  Язык  -  это машина по смыслонаделению.

 

Объект не только существует  в языке. Объект это текст и, также, язык.

 

Язык как вольная система знаков. Знак =  совокупность семиотических единиц. Знак равен объекту.

 

Итак, прочь от пустой схемы слова «бытие»! Но куда? Ответ не вызовет затруднений. Мы можем лишь удивляться, что столь долго и обстоятельно занимались словом «бытие». Отступимся же от пустого, всеобщего слова «бытие» ради особенностей отдельных областей само­го сущего!

Да, верно; все уже сказано в этом мире, но коль скоро никто не дает себе труда слушать, приходится всякий раз начинать заново. Андре Жид. Трактат о Нарциссе.

 

 

 

здесь разберу второй аргумент, находящийся в указанном ниже в журнале фрагменте. надобно чтобы каждый аргумент разбирался   в отдельном посте. Тогда, если кого то зов Бытия (или дух диалектики) приведёт в этот журнал, можно будет избежать большой путаницы.

2) Аргумент. "Непостижимое превращается в недостижимое". 

Ошарашенный, я даже прямо так сразу и не решаюсь ответить на такие упрёки. Приписывать Хайдеггеру кантовские грешки это, конечно, оружие эффектное, но диалектика, на мой взгляд, должна крыть не этим.

Да, трансцендентное превращается в трансцендентальное, однако что с того? Если уж использовать кантовский дискурс, то в случае Хайдеггера мы имеем обратное - скорее прогулка вдоль самого эпистемологического берега приводит нас к недостижимости самого маяка, светом которого мы руководствовались в пути.

Говоря короче, такой аргумент опять сводится к "кругу". А с "кругом" Мартин ещё в начале разделался. Ну нечего тут больше добавить.

Хотя если уж всё таки добавить, то предположу, что "круг" и есть внешняя сущность метафизики. А перводвигатель этой причины вовсе не будет познан, пока мы растрачиваемся на внешность.

онтология представляется тем божественнее, чем в меньшей степени она способна сосредоточиться на конкретных содержаниях, за которые дозволено уцепиться излишне любопытному рассудку. Непостижимость превращается в недостижимость. Те, кто отказываются от свиты и эскорта, внушают сомнения; это безродные, бездомные люди, не обретшие родины в бытии.


В этом коротком и, отдавая должное литературному дарованию Адорно, остроумном фрагменте располагаются ещё два важнейших аргумента, опровержением которых я сейчас и займусь. По важности они, очевидно, превосходят то первое замечание, разобранное в первой части серии про онтологию, но, во первых, в тексте они стоят значительно дальше, а, во вторых, я до них наконец-то добрался, так что надобно приняться за действие.

1) Этот аргумент находится в первой части приведенного фрагмента. Говоря иначе, его можно сформулировать как "онтология болтает", или "онтология треплется". Говоря конкретно, а не обще, такое обвинение приходится слышать очень часто. Только адресовано но не онтологии и, что самое интересное, не аксиологии (которая, по моему, действительно разболталась в последнее столетие), а всей философии вообще. Слишком общие основания совершенно растворяются в обыденном рассудке и теряют всякую конкретность, уступая место совсем не величественным, но, тем не менее, исключительно полезным прикладным дисциплинам.

Об этом писал и Вико, и, кажется, Цицерон (которого первый как раз цитировал), ну, о том, что людям свойственно представлять неведомое чем то величественным. Другое дело, вряд ли кто то осмелится назвать сознание мыслителя, тем более гегельянца, обыденным. Действительно, такого рода обвинения непонятны. Они нелепы. Произнесённые устами гегельянца, они ещё и косолапы. Ведь кто иной, как не Гегель называл свою философию философией конкретности, а обыденное сознание презирал и именовал слишком общим и неконкретным? Представляется крайне затруднительным спорить о том, кто более абстрактен - Гегель или Хайдеггер. Бытие Хайдеггера - весьма похоже и на Дух Гегеля. Разве что оно не скочет по разным ипостасям, а просто зовёт мыщление в непотаённость.

Некий пиетет перед такими всеобъемлющими штуками, как первая философия, испытывал и Аристотель, говоря, что "подобные науки наименее полезны, но наиболее прекрасны". И кто хочет заниматься истинно наукой, тот предпочтёт науку, которая существует ради самой себя. То же самое можно сказать и вообще про всю метафизику.

Впрочем, если же телос у таких самодавляющих конструкций быть должен, то он находится именно там, откуда и исходит зов Бытия, который, запутываясь, резонирует о стенки герметичных текстов.

Вперёд, к экспликации Бытия - только тогда мы сможем постигнуть цель метафизики!

Экзистенциализм невозможен в университете.
В университете возможен постмодернизм, структурализм, даже диалектика - но не экзистенциализм.

Сколько бы ректоры и деканы не болтали о свободном духе, вольно гуляющем по этажам в перерывах между лекциями, это так и останется болтовнёй.

Университет - как и любое образовательное учреждение, в первую очередь, учреждение пенитенциарное.
Студенты не должны быть свободны. То есть нет, конечно, "прыщавой курсистке длинноволосый урод" может рассказывать о бегстве от свободы, о том, что человек вынужден быть свободным, но это не является подлинно университетской деятельностью. Студенты должны стать специалистами, а не кем то свободным. Студенты должны думать о том, приписаны ли Аристотелю тавтологические окончания глав в пятой книге "Метафизики" или нет, но трепаться о свободе, если только она не понимается в рационалистическом ключе нового времени.

Университет - это речь с кафедр, но не речь изнутри.

В контексте такого огромного чудовища, как университет, экзистенциалист навсегда останется синонимом академического неудачника, либо выучки-самоучки.

Клубы ночные - весьма и весьма популярные заведения. Ввиду своей популярности они распадаются на всё более и более узкоспециализированные виды, в связи с чем задача анализа общих их черт становится если не невыполнимой, то крайне затруднительной.

Ну вот, собственно, начинается цикл полемики с аргументами Адорно.

Начну, пожалуй, с общего упрёка хайдеггерианству, который встречается в самом начале "Негативной Диалектики":

"

Вместе с тем систематика настолько прочно вошла в сознание Нового

времени, что даже осуществленные под названием "онтология" антисистематические

попытки Гуссерля (из которых потом и выделилась фундаментальная онтология)

непреодолимо преобразовались в систему, пожертвовав формализацией. "



на следующих страницах также встречаются подобного рода сентенции, например, об эйдосах Гуссерля, которые превратились в экзистенциалы и т.д.

Конечно, подобное замечание безупречно с историко-философской и какой бы то ни было аналитической точки зрения.  Отрицать генетическую связь Мартина и Эдмунда это крайне сомнительное занятие.  Но только вот связь эта совсем не смахивает на ту, которая установилась между самим Хайдеггером и Гадамером. Хайдеггер, очевидно, позаимствовал основы гуссерлианской методологии, но она была перенесена на совершенно новую почву, а не превращена в герменевтический продукт, которым явились гадаммеровские лингвистические размышления.  Фундаментальная онтология это не развитая и раздутая во все стороны чужая методология, а нечто качественно отличное.

Тем не менее, и сегодня весьма популярна точка зрения, согласно которой, Хайдеггер просто извратил терминологию Гуссерля, чтобы поболтать о беспочвенном. Так сказать, с помпой подать старое лакомство в новом, признанном и перспективном оформлении. 

Даже если брать всё того же Адорно - во многих местах видна его даже симпатия к раннему Мартину, которая сменяется резкой критикой его поздних изысканий. Адорно не раз упоминает, что всю свою славу Хайдеггер заработал именно ранними работами.

Что же. Для того, чтобы разъяснить ситуацию, постараемся осмыслить один из важнейших тезисов "Бытия и Времени", встречающийся нам в начальных разделах, в предварительном плане работы.

"Фундаментальная онтология возможна лишь как феноменология".    Лапидарно и ёмко. Очевидно, можно вновь проследовать хорошо известной тропой экспликации бытийного вопроса, на которой опять нам будет напомнено, что смысл Sein это Dasein, а смысл Dasein - временность. А как иначе распросить "онтически нам всегда ближайшее" о его бытии, если не используя, грубо говоря, видоизменённую классическую традицию, со всем её стремлением к категориальной точности и терминологической аккуратности?

Полагаю, причина выбора именно феноменологии как метода изыскания достаточна проста (разумеется, я не имею права подделывать хайдеггеровские решения задним числом, да и выносить столь смелые суждения, но всё же постараюсь).

Молодость зачастую весьма катафатична. Если уже в свои ранние годы в Мартине взрастали зачатки того, что после превратилось в постповоротное творчество,  то почему бы не взглянуть на Бытие и Время как на такой, в каком то роде абеляровский, онтологический манифест?

Если поздний Хайдеггер насквозь апофатичен и походит скорее на тертуллиана в своих попытках завести беседу с Бытием, то почему энное количество лет назад он не мог хотеть того же, но другим способом? Вполне вероятным представляется поиск общего и, что самое главное, позитивного языка для диалога с Бытием, а им  и оказывается речь Нового Времени, шедшая по пути вопрошания сущего.

Но каждый концепт здесь, каждый термин приобретает совершенно иной окрас - финальным пунктом уже являются не пресловутые механизмы восприятия, или какие нибудь другие онтические проблемы, а смысл Бытия.  Любая философская идея филигранна, иначе Декарта можно было бы без зазрений совести редуцировать к Августину, Канта - к Аристотелю, а Гегеля - к Вико или, что ещё забавней, к Гераклиту.

Некая энтелехия, конечная остановка философского изыскания по-своему заставляет раскрываться  идеи, служащие ступеньками, на путях к ней. 

Таким образом, из провозглашённой цели, от которой, стоит заметить, Мартин так и не отступился, мы можем заключить о его безусловной преемственности, но не слепом следовании учению того, чьему имени и посвящёно Sein und Zeit.

итак, теперь буду говорить об Адорно. Адорно меня интересует потому, что он критикует Хайдеггера. Замечу, что он пытается это сделать не со стороны, внешней самой хайдеггеровской системе (хотя он, разумеется, этим иногда не брезгует, ибо от феномена метасистем даже диалектикам не скрыться... впрочем, диалектика и парадокс метасистем это интересно, надо будет что нибудь написать). Так вот, Теодор старается изнутри (как завещал Гегель) разрушить столь ненавистную ему  "пустую болтовню" Мартина.

Адорно как будто и самый обыкновенный позитивист,  как можно судить из его высказываний о безосновности фундаментальной онтологии, и как будто не позитивист, как видно из его критики современного ему тупого логицизма.

В самом деле, человек, который в конце 60-х использует активно термин "дух", это уже интересно само по себе, даже если этот человек и вовсе не Теодор Адорно.

Дискурс Адорно. Вот здесь он типичный гегельянец. Много терминов, очень много. Притом термины есть даже там, где, казалось бы, они и подавно не нужны. Но они есть, из за чего текст становится достаточно скучным. Как и Гегель, Адорно любит шутить, собственно говоря, его остроумные пассажи как раз помогают взбодриться и запастись силами перед очередным абзацем брутального академизма.

Ещё Адорно очень критичен, он не жалеет реприз в адрес своих недалёких предшественников  и вообще в адрес всех, несогласных с ним.  Как настоящий гегельянец, он очень предметен - если говорит, что тут то и тут то сказали полную чушь - жди точной библиографической ссылки, следуя по которой, обнаружишь, что чушь действительно написана, слово в слово. При всём этом, он не занимается филологическими подкопами, а, как уже говорилось выше, старается уловить общий дух учения и, как Персей, обратить его против своего врага.

Конечно, есть у Адорно и всякие недочёты. Например, чего стоит абзац "диалектика - это не точка зрения". Впрочем, ему очень нравится негативная-пренегативная сущность диалетики, отрицание отрицания не даёт ему покоя, и это очень эвристично. или не очень.

Наверняка ему было очень приятно писать текст книги. Но читать его сложно, как и любой постмодернистский текст. Всё больше убеждаешься - диалектика это такой постмодернизм 19 века, механизмы функционирования почти такие же, вот только диалектика не заявляла о них во всеуслышанье.



Итак, Адорно против Хайдеггера. Скоро будет. Возможно, будет несколько постов, чтобы не было слишком много букв и каждый тезис был аккуратненько разобран и пылился в отведённом ему посте.

   Бог, как известно, умер.  Разумеется,  умер в текстах Ницше не Бог Паскаля, но Бог Спинозы и Декарта, Бог философский. Раньше ли случилась сама смерть, или прямо в книге  - вопрос не ставится. Очевидно, Бог не мог умереть, пронзённый копьём, не пал он и под ударами молота. Бог умер единственно возможной для него смертью - рассеиванием. Рассеившись, это пантеистически-трансцендентальное нечто даровало каждой пропозиции, каждый синтагме, каждому знаку частицу своей сакральности, так что текст уже стал господом, господом нарративным, ризомным, донельзя ацентричным.

   Бог - эвфемизм Бытия. Эвфемизм вульгарный, угловатый, антропоморфный - но что же поделать, не каждый вынесет не только свет, но даже отдалённое имя непотаённого.
 

   Бог возвращается - по крайней мере, так кажется. Его хотят возродить. Но не ритуалы проводят над церквями, надгробиями Бога - Бога желают возродить как онтологию. Максимально привативную, эгоцентричную, даже солипсистскую онтологию. "Управляй временем" - казалось бы, что такого в этом рекламном лозунге? В нём, как и в сотнях подобных сквозит мотив некоего воскрешения Бога путём соединения вновь разрубленных частей. Товар здесь скорее выступает артефактом, после приобретения успешно преобразовывающимся в предикат. Своеобразная гонка предикатов - у кого больше, тот имеет право стать субстанцией, авторкийной сущностью.

  
  Возможно ли нам провести кратчайшие прямые между подобными точками возвращения,  да и как такие причудливые аппликации лягут на Бытийный фон? - посмотрим...

Я молод. Мой молодецкий задор отдаёт катафатическими интенциями. Я не боюсь сложных вопросов, я желаю проникнуть в самую суть. Плескаться на мелководье мне не пристало, мне подавай гераклитовские глубины. Я полагаю, что пора опять начать подступаться к Бытию. Я убеждён, что Марти – один из немногих, если вообще не единственный европеец, кто попытался перекроить  платья понятий, в которые рядилась мысль Запада, на манер хитона.  Я считаю, что мы должны наследию Хайдеггера. Мы должны быть взращены его плодами, чтобы иметь силы отправиться в дальний путь – учиться мышлению и Бытию.

Я стал думать немного иначе – нам сейчас не нужна онтология. Слишком рано для новых онтологий, и потом, слишком глупо было бы строить онтологию именно сейчас. Это было бы похоже на попытку вести спокойную речь во время канонады. И вообще, насколько мы можем доверять термину онтология?

Думается, ныне он решён того величественного ореола, который был ему присущ когда то. Как то скатился он на уровень простых космогонических/космологических интуиций. Обзывают им часто то, что онтологией совсем не является. Но ни к чему спорить с предшествующим – надо творить нынешнее. Точнее надо направлять мысль в сторону Главных Вопросов, вечно манящих её, вечно же удаляющихся.

Постмодернизм научил нас разливу мысли. Он показал, что происходит, когда мысль остаётся без крова и колеи. Постмодернизма понимал, однако, над чем он смеётся. Он понимал онтологию. Понимал Гегеля, иногда радикализируя его, заставляя тех, кто считал, что уж с   Георгом не осталось непонятных мест, кипеть от возмущения. Понимал и Хайдеггера, веселясь и выплясывая, но проявляя неподдельную точность и строгость в вопросах Бытия (имею в виду Деррида).

Размах мысли Мартина после поворота с лёгкостью способен устранить все новомодные апории, в последующих постах (или по конкретным просьбам) я с радостью покажу эфемерность всех подобных притязаний, вовсе не прибегая к казуистике, а лишь слегка обнажая уходящее ввысь основание, корень хайдеггерианства.

Итак, слишком рано для онтологии, но что тогда? Стоит ли нам заниматься лишь и только Бытием? Но что это будет в таком случае? Некая «онтия»? Как возможно Бытие само по себе… нет, даже не так: как заниматься им самим по себе? Нужно ли призвать на помощь логос? Да, но не новоевропейский логос, а тот доплатоновский логос, тождественный мифу, о котором и упоминает Хайдеггер второго периода.

Мифоонтия, онтомифия – что это за злокачественное новообразование? Чем оно будет заниматься? Поэзией мысли? – возможно, увидим.

Вечно ищущий путеводные нити, Мартин может стать для нас самих нитью, скорее даже канатом, по которому, если мы достаточно крепки, удастся вскарабкаться на вершину отрешённости и старой лавочки у дуба. А, быть может, немного заглянуть за них.

 

Смерть как энтелехия Вселенной. Смерть как энтелехия Dasein. Чёрт побери, а Универсум – хорошая метафора для человека!

Юный Мартин.

 

 

Письмо. Ох, сколько было сказано о письме, а уж сколько написано… Были и нулевые степени, письмо становилось ареной мучительных смертей и почти что чудесных воскресений («…я не знаю как жить, если смерть станет вдруг невозможной»).

Текст это инцест, причём самый худший вид инцеста – аутоэротический. Да и каннибализм, скорее всего, тоже. Текст – вот предельный модус, модус модусов, в котором мыслимо существование. Текст наверняка без проблем может кого нибудь убить или обмануть, если только он не прервётся.

Письмо – состояние пограничное. Батай писал из за страха сойти с ума  -  и разве не это нам в Батае-тексте важнее, нежели аналогичность марксизма и Реформации?

Письмо никогда не кончится, если только прервётся на время, если только само станет временем. Во время письма границы позитивного знания складываются в причудливые открытые фигуры, невозможно чего то не знать или бояться в чём то ошибиться во время письма: текст очень жесток по отношению к себе и не допускает ничего лишнего.

Хватит болтать…  

насколько далеко мы ещё отстоим  от Бытия в его непотаенности, насколько сильны ещё наши предрассудки, насколько довлеет над нами ворох свежих "очевидностей", подбрасываемых обыденным рассудком? как Мысль пробиралась к Бытию и куда она наконец зашла?

Бытие - вот главный и, пожалуй, единственный вопрос философии. Единственный вопрос философии подлинной, а не вырожденческих сциентичных систем, претендующих на лавры этого искусства, этого сочетания мифопоэтической и мистическо-катарсической процессии. Онтология лежит в основе любого концепта, любого хода рефлексии, как бы глубоко её не прятали за антиметафизическим пафосом изречений. В ядре мысли,  бытии её сокровенного, "речь идёт о самом Бытии" (Хайдеггер). должно подобраться к этому вечно ускользающему дну-основанию, пропасти, "за каждой из которых - ещё более глубокая бездна" (Ницше).

Бытие не даст с собой играть нечистоплотным и нетерпеливым рукам, рукам неискусным, пытающимся прорваться к цели в один ход, элиминирующим всю нескончаемую витиеватую пластику, весь танец пути.

Молот. красивый, наверняка инкрустированный, кованый драгоценными металлами, хранящий духи предков. Молот был грозен, да и крепость Бытия не была ещё столь неприступной. Мощные, исконные удары волновали самый фундамент конструкции. Но Бытие забавлялось само с собой - ведь некому было взять орудие, потому то оно и хлестало озорливо само себя, намечая пути для будущих Воинов.

Повивальная Бабка с некрасивым носом, лысиной и отвагой приняла роды Героя, которому предначертано было возмужать и завладеть инструментом, который столько для него готовили. Но все рождаются слабыми - великие мужи не исключение.

Слабое зрение, отвратительный слух, бесполезные члены - всё это заставило младенца отрастить крылья, дабы окрепнуть в безмятежном созерцательном полёте, прежде  чем возвращаться к бытийным воротам и тревожить их могучими ударами. "идея должна парить...или погибнуть" (Платон) - идея предпочла гибнуть. она поднималась невероятно высоко и камнем падала с этих высот , умирая, но стараясь своим последним столкновением ослабить онтологическую защиту и постичь сакральные хранилища.

Жертвы, полёты... Стагирит помог мальчику выжидать, соизмерять свои атаки. Он научил его быть стратегом, терпеливым тактиком... в то время посох и плащ звал всё дальше от битв, ближе к блаженству стагнации.

Когда юноша окреп, ему опять напомнили про муки детства. напоминали долго, мучили. заставляли забыть о своей миссии, вновь вперить взор в невидимое и недостижимое, проникнуться благоговением перед величественными и сияющими высотами - но отчего высоты так боятся  обнаружение тайн бездны, не в ней ли они черпают своё величие?

Затем – этап молодецкой дерзости. Заигрывания с методами, воспевание систем и структур, могущих обуздать непокорное Бытие.

После – безумный Фридрих, посчитавший, что мальчик уже готов встать на путь воителя, пора вернуть ему легендарный молот и указать узкую тропу, окруженную Бездной, в которую упал и сам проводник.

Мартин – чуть ли не единственный, кто ещё видит основной маршрут, кто осторожен с Бытием («вопрошаем Бытие», «бытие выговаривается» - ни одной онтологической дерзости), кто вновь обращает алчущие умы на само продвижение.

Аналитики – обыгрывание поверхности, интересные, увлекательные, но, всё же, игры в коротких штанишках, стоящие поодаль от Молотоносца, с ужасом, заменённым на презирающий страх, глядящие в след его сотрясающей землю поступи.

 

Мы должны обратиться к Бытию, довольно надышались перед очередным нырком в глубины.

Морти и Ластер: Alma Mater

 

"То ли современный way of life слишком вреден, то ли природа решила позабавиться над имеющими эстетическое чувство, но факт есть факт: окружающие словно соревнуются в уродстве фигур, дисгармонии стиля, способности лица за время беглого взгляда рассказать всё о своём носителе. Да, эти окружающие именно окружают плотным кольцом смердящих тел и безвкусных кофточек, придавая воздуху ни с чем не сравнимый привкус неразличимости, наверняка этим и дышит das Man!" -

Такими мыслями тешил себя Ластер по дороге, трясясь в "прошедшем капитальный ремонт в 2005 году" вагоне метро. По правде сказать, он тешил себя ещё и своей любимой одиночной игрой: выбирал из сидящих или стоящих по близости юную девчушку (именно как можно моложе, с по-возможности горящими всеми идеалами Просвещения глазами, и представлял её себе лдет через 20, когда стыдливая невинность сменится хронической фригидностью, стройный стан уступит место приземляющим жировым пластам, гладкая и нежная кожа превратится в матёрый, прыщаво-мазоле-варикозный субстрат. А глаза... глаза, как у Наташи Ростовой, будут иногда вспыхивать от воспоминаний и былых забав, былых надежд и мечтаний...от того самого выпускного вечера и первого мальчика. Проделывая сию операцию  с очередной особой, Ластер ехидно посмеивался: этой не повезёт. Когда она располнеет, увеличится всё, даже щиколотки, пальцы на ногах, но не грудь, что придаст облику пущую комичность.


Хе-хе-хе... Он мог себе это позволить, ведь был красив, как чёрт: суровый скандинавский тип лица (спасибо прадедам из Урала), ярко выраженные скулы, волевой подбородок, тёмные глаза (которые были не такими большими по отношению ко всему телу, однако Ластер всё равно не мог отказать себе в удовольствии держать их полузакрытыми, выражая флегматично-мизантропичное безразличное презрение ко все происходящему; нос.. не очень тонкий, даже массивный, с непременной аристократической горбинкой; средних размеров рот с опять же средними губами; волосы непонятного цвета (тёмно-чёрно-русо-каштановые)  и непонятной формы (то ли они вились, то ли были прямыми, то ли кудрявыми) - это позволяло ему не очень часто расчёсываться, сохраняя очарование небрежности. Щетина была не частым гостем на лице (густую бороду и большой живот Ластер считал униформой мыслителя (или просто "солидного человека"), для которой он слишком юн). Начиная с пят, ноги также приводили в замешательство: множество выступающих вен на ступнях, внушительные икры, чёткий квадрицепс... они казались то рельефными тонкими "орудиями" бегуна, то мощными "столбами" заправского циркового силача.

Неопределённость кончалась в районе талии - это была своеобразная точка бифуркации, после неё не оставалось сомнений в типе фигуры - торс начинал стремительно расширяться, великолепием мышц пресса, широтой груди величественно нависающими над также достаточно массивным тазом. Дельтовидные, трицепс, бицепс - всё это ясно виднелось на руках Ластера, однако не экстремальным образом: по нему нельзя было изучать анатомию, но и пропорции человека он не потерял, не превратился в чудовищный размеров носорога, которые ныне почитаются за идеал фигуры. Отдельный повод для гордости, помимо узких ладоней и достаточно длинных музыкальных пальцев - предплечья. Они, как находил Ластер, способны оттолкнуть от себя сильнее всего: в общественном транспорте, да и просто в жаркое время все норовили выставить напоказ свои волосатые колбасные батоны, а он, Ластер, сумел обзавестись мужскими предплечьями, с несколькими вздыбающимися венами и видимым рельефом.


Пожалуй, стоит ещё упомянуть о ладонях - они были в меру покрыты мазолями, ради этого наш герой специально периодически выполнял различные физические работы без перчаток, ведь благодаря этому он мог, лаская внутреннюю сторону бедра нежной девы, зрелой женщины, иди забавляясь с безбородым белокурым юношей, малейшим щекотяще-царапющим прикосновением доставить исключительно тонкие и забавные ощущения, из таких мелочей и состоял столь любимый им разврат.

Педерастически жизнерадостный голос из динамиков объявил новую станцию, станцию Ластера - он с завидной лёгкостью и быстротой поднялся с ме�